Загрузка...

Царица Эсфирь Николаевская

Царица Эсфирь Николаевская

Продолжение статьи-трилогии
«Мичман Даль и адмирал Грейг: история конфликта на фоне столетий».
Первая часть доступна по ссылке.


Ответы на вопросы, почему и за что Грейг, при жизни познавший всевозможные монаршьи милости, попал в немилость и какую роль в этом сыграла Сталинская, определят и причины появления в Николаеве эпиграмм, и истинные мотивы расправы всемогущего адмирала над мичманом Далем. Бесполезно, ссылаясь на авторитеты, уходить от ответов: переписанная история с припудренными синяками рано или поздно всё равно скажет своё слово и осудит и молчавших, и переписчиков. Повествователь Ю.Крючков не оправдал – приговорил чету Грейгов, взбаламутив ил со дна истории. Я не встречала в Николаеве человека, который, прочитав его книгу, не изболелся бы душой за поклёп на Даля, Лазарева, Казарского; кого бы не мутило от переслащенных восторгов седовласого старика перед «дивной красотой» «беспорочной Весты» из Могилёва. «В Николаеве,- сетует профессор,- враги её злорадно обзывали Лейкой» - вот те раз: от пасквилянта избавились, а враги остались и обзываются.

Бывший николаевец, современник Грейга, Иосиф Каменецкий (его цитирует Ю.Крючков) в книге из Израиля о хасидских реббе в Николаеве пишет: «Первые годы поселения евреев в Николаеве связаны с одним из самых таинственных и захватывающих эпизодов в истории евреев в России – историей тётушки Лии, которую прозвали «царицей Эсфирь Николаевской». Подумать только: это была не региональная, а уникальная история всей России! Трактирщица в глазах соплеменников слыла царицей Николаевской, звучит как «соправительница».

Выписка из словаря: Эсфирь - героиня иудаистической мифологии, иудейка-простолюдинка, ставшая благодаря своей красоте царицей и спасшая еврейский народ от поголовного истребления в эпоху владычества персидского царя Ксеркса. Дальше у Каменецкого: «По некоторым непостижимым причинам Лию взял в жёны Главный адмирал Российского военного флота адмирал Грейг - личный друг царя Николая. Много грешных указов, касающихся еврейского населения России и которые царь Николай хотел издать, были отменены тётушкой Лией. Тётушка Лия, сестра матери братьев Рафаловичей из Николаева, гарантировала им права на строительство кораблей для русской армии». Здесь слышен голос благодарных Юлии соплеменников, верящих во всесильность Леи из Могилёва. С огрехами в понятиях передаётся суть: городом правила Юлия Сталинская, ловко манипулируя природной мягкостью Грейга. Исторические свидетельства, однако, не совпадают с позицией Крючкова, поэтому он их называет «враньём», «националистическим бахвальством» и «забавным историческим комиксом».

Наивные восторги профессора по поводу «непорочности и верности николаевской «Весты» развеиваются, как дым, если прочитать письма вице-адмирала Лазарева, назначенного в 1832г. начальником Морского штаба ЧФ, в которых он сообщает А.С.Меншикову, что Юлия, желая сделать неподкупного Лазарева финансовым партнёром, предлагает ему свою любовь, отказавшись от которой, адмирал становится её врагом. Ни прощать, ни, тем более, понимать отказы «прелестница» не привыкла - принципиальный Лазарев был объявлен ею человеком нетрадиционной ориентации. Для справки: в Николаеве Лазарев женился и был прекрасным мужем и отцом. Из письма Лазарева: «Прелести её (Юлии) достались в удел другому, они принадлежат Крицкому, который в отсутствие… по нескольку часов проводит у ней в спальне… Вот вам тайны двора нашего. Говорю со слов тех, кто их в постели застал. Как же им не любить друг друга? Все их доходы зависят от непрерывной дружбы между собой». Лазарев в письмах называет обер-интенданта ЧФ Николая Дмитриевича Критского, грека по происхождению, язвой ЧФ и жуликом, разворовывающим флот.

Ещё один отрывок из письма боевого вице-адмирала Михаила Петровича Лазарева, учёного, совершившего три кругосветных плавания и открывшего с Беллинсгаузеном в 1819-1821 Антарктиду: «На другой день отъезда моего из Николаева она (Лия), собрав совет», «бранила меня без всякой пощады: говорила, что я вовсе морского дела не знаю, требую того, чего совсем не нужно, и с удивлением восклицала: «Он наших кораблей не знает, он ничего не смыслит!» Если при Дале Лия была содержанкой и едва вошла в права распорядительницы финансов в городе, то к моменту приезда Лазарева в Николаев она была тайно расписана с Грейгом и полностью держала под контролем финансовые потоки города, флота и портов. Честный и скрупулёзный в делах начальник штаба ей мешал. Кстати, Ю.Кючков, в свою очередь, о Лазареве пишет ещё более непозволительно, чем о Дале. Да это и понятно: 1823-й от 1832-й годы разделяет целая пропасть, в которую по нарастающей утекали государственные деньги. И на фоне деятельности адмирала Лазарева защищать Грейга было нелегко – приходилось использовать черную краску.

Вспоминается аналогичный последней цитате случай, ставший фольклорным в устах николаевцев. Как-то на торжественные дни, связанные с историей Николаева, приехали журналисты и историки из Киева. Во время выступлений один из приезжих говорил о заслугах перед нашим городом военного губернатора Николаева маркиза де Траверсе. Грейг в сравнении с предшественником явно проигрывал, и Ю.Крючков разразился тирадой: «Вы ничего не знаете, говорите то, чего не было, судите голословно, у вас нет документов!» На что выступающий спокойно ответил: «У меня есть документы, я прапраправнук Ивана Ивановича де Траверсе». Немая сцена.

Не вызывает удивления, что важнейший отрывок из «Записок» мемуариста Филиппа Филипповича Вигеля (1786-1856), посетившего наш город в 1828 году, николаевский автор привести не решился – ведь ключевая фраза Вигеля о том, как Лея в трактире отца заработала свой капитал, занимаясь древнейшим ремеслом, разрушил бы «храм беспорочной Весты». А самое главное – намёки в Далевой эпиграмме были бы не такими уж и мерзкими и не звучали бы как оскорбления. К её ремеслу никто не имел бы претензий – это её личное дело, если бы она не перепутала злачные места с Главным штабом Черноморского флота.
В «Записках» Вигеля и эпиграмме Даля есть слово «жид», резко звучащее в сегодняшнем контексте и позволившее николаевскому историку взахлёб развешивать этикетки «Антисемит». Хочу напомнить, что слово это в XIX веке, особенно на Украине, являлось как литературным, так и общеупотребительным, но словом эмоционально нейтральным, без отрицательной, антисемитской нагрузки. Этимология слова явно восходит к средневековой легенде о «Вечном жиде», по которой 30-летнему Агасферу суждено до второго пришествия Христа, не зная покоя, вечно жить за отказ в кратком отдыхе Иисусу, уставшему под бременем ноши во время страдальческого восхождения на Голгофу. После каждой сотни лет раскаявшийся Агасфер возвращается к 30-летнему возрасту и под именем Иосиф живёт до сих пор. Словосочетание «вечно жить» трансформируется в новое символическое имя – «Вечный жид». Со временем существительное оторвалось от легенды иэпитета и стало жить своей жизнью. Поэтому лексическое значение слова «жид» - «жить», и звучит вполне толерантно.

Итак, Вигель: «В Новороссийском краю все знали, что у Грейга есть любовница-жидовка... Была она сначала служанкой в жидовской корчме под именем Лии и под простым названием Лейки. Она была красива, ловка и умением нравиться наживала деньги. Когда прелести стали удаляться и доставляемые ими доходы уменьшаться, имела она уже порядочный капитал, с которым и нашла себе жениха прежних польских войск капитана Кульчицкого, но вскоре они развелись». Это как нужно было трудиться и какую иметь квалификацию, чтобы до 19 лет заработать капитал, нужный для поставок леса флоту – роковая женщина! Трудно даже представить, какими деньгами, связями, опытом, характером и внешностью нужно было обладать, чтобы, будучи девчонкой, так смело браться за столь масштабное мужское дело! Полина Виардо, Лиля Брик, Лия Сталинская - на мой взгляд, это один ряд женщин-завоевателей, роковых, магических, властных, хладнокровных, бесовских. И, чтобы побеждать, Лее не обязательно было быть красивой – она обладала внутренним магнетизмом, гипнотической волей к победе и недюжинным коммерческим талантом. К слову, секретарь Бисмарка Шлёцер в «Петербургских письмах», писал, что «если в молодости Юлия Михайловна была очень красивой, то в старости – наоборот, омерзительно страшной».

А «зловредный и вездесущий» Вигель, как называет его Крючков, свидетельствует: в доме у Грейга «проезжим Лея не показывалась, особенно пряталась от Воронцова и людей его окружения, только не по доброй воле, а по требованию Грейга. Любопытство насчёт этой таинственной женщины было возбуждено до крайности, и оттого узнали в подробности все происшествия её прежней жизни». Даль как раз об этом и пишет: «В таком-то местечке меня уверяли, / Что Лейку прогнали и высекли там, / Я, право же, верю, из зависти лгали: / Наш битого мяса не любит и сам». Не только Могилёв, как пишет Крючков, но и Николаев в то время был важным узловым пунктом военных дорог, и те же русские офицеры из Могилёва приезжали в Николаев и привозили новости об общих знакомых, они же и поведали «в подробностях все происшествия прежней жизни» Юлии. Именно поэтому Лея проезжим и не показывалась, дабы не прибавлять новые сюжеты к её былым подвигам – Грейг, конечно же, не хотел ничего слышать о легендарном прошлом своей спутницы. В эпиграмме попросту отражена та слава, которая бежала за ней по пятам. А за притяжательным местоимением «наш» в тексте слышатся сочувствие и, пока не утраченные, доверие, уважение и симпатия к адмиралу.

Это не пасквиль, не клевета – это эпиграмма, обобщившая то, о чём судачил весь город, и особенно офицерская среда. Дальше у Вигеля: «Приехав в Николаев, ни с кем, кроме главного начальника, она не хотела иметь дело, добивалась свидания за свиданием с ним. Как все люди с чрезмерным самолюбием, которые страшатся неудач, в любовных делах Грейг был ужасно застенчив, она на 2/3 сократила ему путь к успеху (в любви). Ей хотелось именно высказать своё торжество; из угождения же гордому адмиралу, который стыдился своей слабости, жила она сначала уединённо. Она мастерски вела своё дело и осторожно шла к своей цели - законному браку. Говорили даже, что он совершился и что у неё есть двое детей, тогда не понимаю, зачем было так долго скрывать его». Как видим, Вигель в национальности Юлии не видит преграды для брака и в Грейге осуждает нерешительность, которая, кстати, являлась ведущей чертой характера адмирала. Писатель-маринист В.Шигин сообщает: «Историки неоднозначно оценивают Грейга как флотоводца, отмечая его излишнюю осторожность, боязнь генерального сражения с турецким флотом и полное отсутствие инициативы». В семье Грейгов за инициативу отвечала Юлия.

«Храм Весты – о чём молиться в этом храме?»- не могут определиться николаевцы. В римской мифологии Веста - богиня священного очага городской общины. Культ Весты знаменовал единство общин, приобщение к огню и воде, тесно связан со святынями города. Лучины с огнём из храма бережно разносили по домам, только тогда священный огонь охранял домашний очаг, а помещение в доме, где горел огонёк, называли вестибюлем. В очаге храма постоянный огонь как символ государственной надёжности и устойчивости поддерживали жрицы Весты – девочки-весталки 6-10 лет, в течение 30-ти лет хранившие девственность; за нарушение этого запрета они замуровывались живыми. В молодые годы не переступать подобный запрет мучительно тяжело, поэтому воздержание символизирует важность и трудность подвижнического пути самоотверженного, честного и бескорыстного служения правителя городской общине.

Профессор бытописует: «В честь рождения первенца Самуила в 1827г. Грейг построил павильон «Храм Весты», посвящённый Юлии Михайловне как богине Весте – беспорочной деве и хранительнице домашнего очага. Так Грейг отметил верность своей Юлии». Автор просто сказочник: беспорочная дева и Лея! Весталки, девственницы от 6 до 40 лет, и 19-летняя Лея после могилёвского трактира, где она, начиная с нежного возраста, так бойко обслуживала заезжих офицеров, не робея перед 50-70-летними генералами, что до 19 лет накопила столь огромный капитал, с которым уверенно приехала в Николаев договариваться о поставках корабельного леса. Верная жена с Критским в постели. Профессор перепутал Лею с Грейгом: это Грейг до 45 лет был непорочным, как весталки, это он до встречи с Леей боялся и избегал женщин, поэтому никак не мог быть активным началом в их отношениях, его нужно было брать штурмом, и опытная Лея это сразу поняла, оценила своё везение и уже никогда не отпускала жертву из своих сладких тисков. На верную, беспорочную и бескорыстную Весту Лея никак не тянула.

Грейг, конечно же, знал, что городской, а не домашний очаг охраняет богиня Веста в своём храме и преданность интересам города, а не верность мужу символизирует. Тогда каков же был замысел воздвижения храма? Губернатор понимал, что суд над Далем не закрыл, а усилил поток слухов, домыслов, пересудов и сплетен, связанных с двусмысленным положением Леи в его доме и в финансово-управленческой системе города. Узнав о первой беременности Юлии, Грейг испугался, что появление незаконнорожденного ребёнка в его доме вызовет новый виток сплетен - во избежание пересудов он, наконец, тайно женится на Юлии, а также торопится заручиться поддержкой богов и убедить горожан в главном смысле своей жизни - служении священному очагу городской общины. Поэтому строит храм Весты - слезницу в камне для николаевцев (в ответ на «доносы» о финансовых нарушениях на ЧФ он для императора строчил неподражаемые слезницы - чудо эпистолярного жанра, и, омытый слезами и клятвами, всегда выходил сухим из коммерческих перипетий). Но в 1827 году Юлия была полноправной хозяйкой в городе, и это символическое строение могло знаменовать и добровольную передачу городской власти из дряхлеющих рук Грейга в цепкие руки «царицы Эсфиь Николаевской». Скорее так. К тому же, в 1827году Грейг уже вовсю грезил автономией, и тогда город святого Николая мог бы стать Юлиополем.

Невзирая на факты, Юрий Семёнович упрямо возводит из образа Сталинской идола для поклонения, от «красоты» и «добродетели» которой автор бесчисленное количество раз впадает в нежнейшее умиление и восторженный экстаз и которая безоговорочно заслуживает первого места, но в списке лиц из серии «Великие авантюристы XIX века». Цель его книги - символическое восстановление на Грейговом постаменте адмирала, но уже не одного – на своих немолодых плечах автор подсаживает на пьедестал (по иронии судьбы от грейго-ленинско-ничейного постамента осталось пустое место) и Лейку-Лею-Юлию; Мойшевну-Моисеевну-Михелевну-Михайловну; Витман-Рафалович-Сталинскую-Кульчинскую-Грейг – женщину-оборотня, нацеленную на выгоду, ради которой, не ведая никаких моральных устоев, она легко отрекалась от кровных основ: от своего имени – их у неё более десяти; от своей национальности – еврейка, выдававшая себя за польку; от духовных святынь – была иудейкой, католичкой и лютеранкой одновременно. А для Украины это были не пустые понятия, здесь запорожцы умирали за веру. Гоголь в повести «Тарас Бульба» великолепно выразил народное понимание категории предательства и символа веры.

Флотский Николаев не мог не замечать эти метаморфозы. Умилённо, как о детских шалостях, Юрий Семёнович пишет: «Религия не представляла для неё нравственной проблемы, к ней она подходила практически: оказывала услуги всем культам». Нравственными проблемами Лея вообще не страдала. Удивляет другое: уважаемый исследователь предлагает новый, «практический», вариант отношения к духовным категориям, а негативное отношение николаевцев и петербуржцев к Лее Сталинской неожиданно объясняет разгулявшимися антисемитизмом и шовинизмом.

Одной из причин написания эпиграммы Крючков также выдвигает «махровый антисемитизм молодого Даля». О каком махровом шовинизме и антисемитизме Даля может идти речь, если равственность, честность, порядочность, служение отечеству были основой воспитания в семье Далей. «На каком языке ты думаешь, к тому народу и принадлежишь»,- утверждал Даль. Бабушка по матери у Даля из семейства французских гугенотов, мать наполовину немка, отец – датчанин, внушавший детям, что они русские. Позже Владимир выяснит, что его предками были русские старообрядцы, бежавшие в Данию от преследований.

Создавая идеальный образ Сталинской, николаевский краевед выделяет две причины её страданий: иноверка-еврейка и простолюдинка. Но в 20-е годы с «княгиней» Лович открыто жил младший брат императора великий князь Константин, зачем же упрекать Грейга. А крепостная актриса Шереметева светлым ангелом вошла в историю, победив все сословные предрассудки. Да и «хорошее воспитание, благородные манеры Леи и знание языков», о чём пишет Крючков, вполне могли позволить всем забыть о её простом происхождении. Только вот Вигель не даёт слукавить, свидетельствует: умная от природы, Лея воспитание получила в трактире, вовсе не знала языков и по-русски изъяснялась с польским акцентом. А её «благородные» манеры позволяли ей одобрять жестокие расправы над неугодными людьми, вплоть до физического устранения. Как в 1833г. случилось с героем турецкой войны Александром Ивановичем Казарским, прославившимся ещё и как честный и неподкупный ревизор.

Секрет чашечки кофе – для Николаева эта фраза звучит как горький фразеологизм, и вот почему. Казарский приехал в Николаев в качестве адъютанта самого царя по высочайшему повелению для ревизии на ЧФ. Его устранили, отравив чашечкой кофе - не дали даже приблизиться к финансовым махинациям николаевского клана. И.В.Кисаров («Казарский», Гудым, 2009), исследуя версии убийства, останавливается на экономической, «учитывая поголовное воровство в империи и серьёзность денег, вкладываемых во флот». В июле 1833 года, за несколько дней до смерти Казарский гостил сутки в деревне, близ Николаева, в семье своего друга Фаренникова, был здоров, но трагические предчувствия не покидали его ни на миг.

Фаренникова пишет, что Казарский взял с супругов обещание навестить его в Николаеве в четверг, через пару дней, - для моральной поддержки и чтоб «передать многое». Значит, совершенно здоровый, в гостях он был в понедельник - в среду он был отравлен. Крючков же озвучивает абсолютно немотивированную версию об отравлении Казарского людьми Лазарева, находящегося в это время вместо Грейга в боевом походе. И тут же поддерживает версию запуганного врача, которому было назначено констатировать смерть от воспаления лёгких, лжесвидетельствовать о двухнедельном постельном режиме накануне, а болезнь закалённого штормами моряка объяснить простудой после тёплого летнего дождика. К слову, в справочнике «Старый Николаев и окрестности» 1991г. выпуска профессор без оговорок написал: «Казарский в 1833г. был отравлен в Николаеве».

Легко было Грейгу выдвигать абсурдные версии смерти Казарского на фоне полного молчания свидетелей – говорить было опасно для жизни. Из опасения мести, уже переехав в Израиль, только в июле 1886 года в историческом журнале «Русская старина» Елизавета Фаренникова напечатала воспоминания, написанные со слов её матери. Она свидетельствует, что Казарский был предупреждён раньше, что посягают на его жизнь; «оно и понятно: молодой капитан 1-го ранга, флигель-адъютант был назначен ревизовать, а во флоте были тогда страшные беспорядки и злоупотребления». Фаренниковым, примчавшимся к другу за полчаса до его смерти, Казарский успел сказать, что его всё же отравили. В гробу его голова, лицо распухли до невозможности, почернели, как уголь; руки опухли, почернели; акскельбанты, эполеты – всё почернело!.. волосы упали на подушку… «Боже мой! Что всё это значит?»- обратилась мать Фаренниковой к стоявшим. «Это таким сильным ядом угостили несчастного»,- был ответ».

В докладной записке императору шеф жандармов Бенкендорф излагал: «Казарский после обеда у Михайловой, выпивши чашку кофе, почувствовал в себе действие яда и обратился за помощью к штаб-лекарю Петрушевскому, который объяснил, что Казарский беспрестанно плевал, и оттого образовались на полу чёрные пятна, которые три раза были смываемы, но остались чёрными. Когда Казарский умер, то тело его было черно, как уголь, голова и грудь необыкновенным образом раздулись, лицо обвалилось, волосы на голове облезли, глаза лопнули и ноги по ступни отвалились в гробу». Очевидно, именно после «чёрной» смерти любимого героя, произошедшей при попустительстве Главного командира ЧФ, Грейга в народе стали называть «чёрным» адмиралом.

Николаевцы свято чтят память народного любимца - героя и мученика: в дни подвига и памяти заказывают молебны, несут цветы к могиле героя. «В то время, - пишет И.Кисаров,- делами флота ведали контр-адмирал Критский (любовник Юлии) и правитель канцелярии Иванов, обоих современники называли взяточниками и казнокрадами». Эта смерть стала окончательной причиной назначения на должность Главного командира Черноморского флота и портов вице-адмирала М.П.Лазарева. Но Крючков стоит на своём: карьерист Лазарев подсидел Грейга. Всеми правдами и неправдами защищая Грейгов, очень был неправ Юрий Семёнович - другие были причины, по которым ни Даль, ни флотский Николаев, ни Петербург так и не приняли Сталинскую – осудили и отвергли.


Продолжение в следующей части.


Зоя Шаталова,
учитель-методист
По материалам: http://novosti-mk.org/
Поделиться:
Комментарии